Как поиск забытого журнала превратился в маршрут через лес, московский двор и чужую память — и почему зритель невольно продолжает эстафету Монастырского.
На выставке «Рассказ» Андрей Монастырский превращает поиск полузабытого фантастического текста в маршрут по памяти — через лес, московский двор, старый журнал, Кабакова, Булатова и Кристалинскую. А затем этот маршрут неожиданно продолжается уже в памяти зрителя.
На выставке Андрея Монастырского «Рассказ» в Галерее Корней почти нечего рассматривать в привычном смысле. На стенах — увеличенные журнальные страницы, авторский текст, обложка «Искателя», спутниковая карта, фотография, QR-код. Экспозиция напоминает разложенное по стенам дело, инструкцию или документацию поисковой операции. Она почти целиком состоит из текста: рассказ Михаила Шаламова «Эстафета» соседствует с автобиографическим рассказом самого Монастырского, датированным 19 сентября 2015 года. Выставка идёт с 1 по 15 октября, куратор — Эльмира Минкина.
История начинается летом 1986-го — хотя сам Монастырский оставляет в скобках и возможный 1988 год. В библиотеке эстонского посёлка Вызу он берёт журнал «Искатель» и читает фантастический рассказ. Герой аварийно оказывается на другой планете и получает возможность переносить своё сознание в тела местных живых существ, последовательно продвигаясь через незнакомую среду к цели. Спустя годы от чтения остаётся прежде всего сюжет. Имя автора и название забыты.
Почти через тридцать лет Монастырский решает этот рассказ найти. Перебирает электронные номера «Искателя», просматривает оглавления и иллюстрации, сужает диапазон поиска, обращается к Герману Титову — и наконец выясняет: это «Эстафета» Михаила Шаламова.
Рассказ был написан раньше: первая полная публикация относится к 1983 году, а ещё в 1982-м в пермской газете «Мотовилихинский рабочий» появился его фрагмент. В первый номер «Искателя» за 1986 год «Эстафета» вошла на страницах 9–20.
Казалось бы, на этом история должна закончиться. Название известно, автор найден, текст доступен — задача интернет-поиска решена.
Но у Монастырского именно здесь начинается вторая половина маршрута.
Он находит объявление о продаже нужного номера за 50 рублей. Продавец сообщает адрес: Чистопрудный бульвар, дом 12, корпус 2, квартира 84, восьмой подъезд.
Дом оказывается хорошо знакомым. Здесь Монастырский бывал в мастерских Эрика Булатова и Олега Васильева — адрес уже принадлежит не только московской топографии, но и личной истории художественного круга. Это обстоятельство подчёркнуто и в описании выставки: частная покупка старого журнала неожиданно возвращает Монастырского в пространство московского неофициального искусства.
Он проходит через арку, поворачивает, смотрит номера подъездов.
Седьмой.
Потом девятый.
Десятый.
Одиннадцатый.
Восьмого нет.
Приходится спрашивать жителей, искать другой проход, обходить дом — пока нужный подъезд наконец не обнаруживается.
Цифровой поиск неожиданно превращается в физический.
Чтобы вернуть себе однажды прочитанный текст, оказывается недостаточно узнать его название. Нужно снова пройти некоторое расстояние.
В сторону леса
Но рядом с этой историей возникает ещё один маршрут.
В том же 2015 году Монастырский смотрит видеозапись лекции Виталия Пацюкова об Илье Кабакове и вспоминает услышанную там историю. Лекция «Древо современного русского искусства. Илья Кабаков» действительно состоялась в «Гараже» 3 июля 2015 года — незадолго до текста Монастырского, датированного сентябрём.
Пацюков рассказывал, как однажды попросил Кабакова кратко сформулировать суть собственного искусства. Ответ выглядел как завязка ещё одного фантастического рассказа: группа людей заброшена на неизвестную планету, руководитель погибает, инструкции утеряны, и остаётся только одно указание — «ползти в сторону леса».
Фраза явно осталась с Монастырским. Спустя годы он вернёт её уже в отдельную работу «ЛОЗУНГ-2023», где «ПОЛЗТИ В СТОРОНУ ЛЕСА» появляется как самостоятельная инструкция.
И тогда обнаруживается первая особенно точная рифма выставки.
В «Эстафете» Шаламова лес — пространство физического движения героя, которое становится возможным благодаря переходу сознания из одного тела в другое.
У Кабакова лес — единственный сохранившийся ориентир в мире, устройство которого человеку неизвестно.
У Монастырского вместо леса появляется московский двор. Адрес известен, дом знаком, но пространство внезапно перестаёт совпадать с ожидаемой схемой. Восьмой подъезд должен существовать — однако его нет там, где он должен быть.
В каждом случае информации недостаточно, но направление всё-таки есть.
Нужно продолжать движение.
Через лес. В сторону леса. Через арку — к восьмому подъезду.
И тогда «Найти восьмой подъезд» становится почти московской, предельно бытовой версией кабаковского «ползти в сторону леса».
Читать ногами
В самой экспозиции эта логика передаётся зрителю.
«Эстафета» не лежит целиком под стеклом как архивный предмет. Журнальные страницы увеличены и развешаны по стенам последовательно, от начала до конца рассказа. Чтобы продолжать чтение, приходится переходить от одного фрагмента к другому и заворачивать за угол.
Листание заменяется ходьбой.
Приём кажется почти демонстративно буквальным, но именно буквальность здесь и работает. Герой Шаламова проходит через чужую планету. Монастырский движется по московскому двору. Зритель идёт по галерее вслед за страницами.
Текст становится маршрутом.
Это хорошо узнаётся в более широкой практике Монастырского и «Коллективных действий», где событие существует неотделимо от последующего описания, фотографии, схемы, комментария и свидетельств участников. Но в «Рассказе» особенно важен масштаб первоначального события.
Человек просто покупает старый журнал.
И всё же несколько сотен метров по знакомому двору получают спутниковую карту и начинают выглядеть почти как экспедиция.
Эта карта поэтому не столько поясняет произошедшее, сколько меняет его масштаб. Самое обыденное перемещение приобретает свойства путешествия по неизвестной территории. Хорошо знакомое пространство внезапно требует навигации — примерно так же, как знакомое воспоминание приходится восстанавливать по косвенным признакам.
Эстафета как метод
Название найденного рассказа постепенно становится слишком точным, чтобы оставаться просто названием.
Внутри фантастического сюжета Шаламова сознание переходит из одного тела в другое. Сам рассказ затем проделывает нечто похожее.
Сначала он существует как журнальный текст.
Потом остаётся в памяти читателя, потеряв имя автора и название.
Через десятилетия превращается в поисковый запрос.
После этого снова материализуется в бумажном экземпляре.
В 2015 году становится рассказом Монастырского о поиске рассказа.
В 2026-м увеличивается до выставочных листов и передаётся следующему читателю.
Меняются носители, сохраняется то, что между ними передаётся.
Поэтому «Эстафета» постепенно начинает выглядеть как второе, скрытое название всей выставки.
Но механизм работает ещё и потому, что память неточна. Монастырский начинает с «1986 (или 88) года». Он помнит сюжет, ситуацию чтения, впечатление — и не помнит того, что пригодилось бы каталогу: точную дату, автора, название.
Пробел запускает движение.
И в какой-то момент этот механизм выходит за пределы самой выставки.
Другая фантастика
Пока я пытался разобраться в истории «Рассказа», со мной произошла её уменьшенная версия.
В 1980-е я тоже где-то в гостях прочитал фантастический текст, которого дома у нас не было, — «Пасынки Вселенной» Роберта Хайнлайна. Сюжет запомнился надолго. В отличие от Монастырского, я сохранил название в голове и значительно позже нашёл произведение уже отдельным изданием и купил с рук — кажется, в 1990-е или 2000-е.
Когда сейчас понадобилось вспомнить тот журнал, первой мыслью почему-то тоже оказался «Искатель».
Проверил — память ошиблась.
«Пасынки Вселенной» публиковались в 1977 году в «Вокруг света», в сокращённом переводе Юрия Зараховича, с продолжением в пяти номерах — с первого по пятый. Причём долгое время именно этот журнальный вариант оставался единственным русским переводом текста.
Но гораздо интереснее ошибки с названием журнала оказалось то, что именно я тогда запомнил.
«Пасынки Вселенной» — роман о корабле поколений, жители которого за века почти утратили понимание того, что вообще находятся внутри космического корабля. Их искусственный мир начинает восприниматься как вся Вселенная; технологии превращаются в ритуалы, сведения о путешествии — почти в мифологию. Среди обитателей верхних уровней живут мутанты. Один из самых запоминающихся персонажей — двухголовый Джо-Джим Грегори: Джо и Джим являются двумя отдельными личностями в одном теле.
Для чтения в советском журнале в 1980-е всё это действительно было трудно забыть: закрытый космический мир, одичавшее общество, мутации, две личности в одном теле.
И здесь возникает почти зеркальная конструкция.
У Шаламова — одно сознание, переходящее через несколько тел.
У Хайнлайна — два сознания в одном теле.
А кураторский текст Эльмиры Минкиной начинается с Близнецов: «Луна в Близнецах», «Близнецы — знак коммуникации». В буклете Минкина ещё и подписывает себя: «куратор-Близнецы».
«Близнецы», кстати, оказываются среди тематических тегов и у «Пасынков Вселенной» наряду с кораблём поколений и мутантами.
На этом месте довольно легко начать подозревать выставку в способности связывать вообще всё со всем.
Но, возможно, это не ошибка интерпретации, а один из её эффектов.
Кураторский текст уже сознательно запускает подобный процесс. За Близнецами следуют астероид (5254) Улисс, Одиссей, Стас Коваль из «Эстафеты» и сам Монастырский: все оказываются путешественниками, которые блуждают и ищут путь домой.
Такая конструкция балансирует на грани избыточности. К любой цепочке совпадений всегда можно присоединить ещё одну. Но в данном случае интересно как раз то, что зритель довольно быстро начинает делать это самостоятельно.
Выставка напоминает чужое чтение — и вытаскивает из памяти собственное.
Она рассказывает о забытом журнале — и заставляет искать свой забытый журнал.
Монастырский не помнил название произведения.
Я помнил название, но перепутал носитель.
Эстафета перешла дальше.
Булатов с Кристалинской
Есть у выставки ещё одна такая передача, уже встроенная в неё самим Монастырским.
QR-код на последнем листе ведёт на его YouTube-канал, к ролику «27 11 2025 Булатов с Кристаллинской», опубликованному 14 декабря 2025 года. Это важная дата: видео появилось почти за год до нынешней выставки и не было специально произведено как её финал.
«Рассказ» включает в себя уже существовавший материал.
На экране — почти неподвижное изображение, связанное с тем же местом и Булатовым. Звучит «Нежность» Александры Пахмутовой в исполнении Майи Кристалинской.
И эта песня тоже приходит со своим грузом прошлого.
«Нежность» была написана в 1965 году; версия Кристалинской вышла на пластинке в следующем году. Песня тесно связана с образом полёта и ожидания возвращения, а Юрий Гагарин, по воспоминаниям современников, особенно её любил. Музей Гагарина
Внутри выставки это работает не столько как очередная справка о советской космической культуре, сколько как ещё один пример переноса.
Песня 1960-х соединяется в 2025 году с изображением дома и памятью о Булатове.
Через год уже готовое видео входит в новую выставку, посвящённую журналу 1986-го и тексту 2015-го.
Отдельные вещи, первоначально не создававшиеся друг для друга, обнаруживают возможность оказаться в одной последовательности.
Именно поэтому «Рассказ» похож не на единое произведение, сделанное к определённой дате, а на систему повторных подключений.
Между лесом и домом
Кураторская конструкция расширяет это движение до Одиссея, Улисса, планет Шаламова и космического возвращения домой. И после Хайнлайна уже трудно сказать, что космическая линия здесь просто декоративна: она сама неожиданно продолжилась в памяти зрителя.
Но самая сильная пространственная рифма для меня всё-таки находится между лесом и домом.
Герой Шаламова продвигается через лес на незнакомой планете.
Кабаковский персонаж не знает устройства своего мира, но помнит направление: в сторону леса.
Монастырский возвращается к знакомому дому и не может найти существующий подъезд.
В одном случае пространство совершенно чужое.
В другом — почти полностью неизвестное.
В третьем — хорошо знакомое.
Но все три вдруг требуют одного и того же: двигаться по неполной инструкции.
И восьмой подъезд оказывается идеальной деталью. Он абсолютно реален и одновременно слегка абсурден. Никакой метафизики: подъезд существует, внутри ждёт человек, продающий журнал за пятьдесят рублей.
Но если бы Монастырский увидел его сразу, рассказ оказался бы значительно короче.
Возможно, его вообще бы не было.
Носитель исчезает первым
Визуально выставка тоже сопротивляется превращению найденного прошлого в музейную реликвию.
Здесь нет торжественной витрины с «тем самым» номером «Искателя». Есть увеличенные страницы, распечатки, карта, фотография, QR-код. Бумага немного волнится на стене, всё сохраняет характер временного информационного носителя.
Документ предлагается не столько созерцать, сколько использовать.
И читать его не особенно удобно. Двенадцать журнальных страниц приходится читать стоя, двигаясь вдоль помещения. Следующий фрагмент нужно найти. QR требует телефона. В любой момент можно остановиться и не завершать маршрут.
Но если пройти его целиком, обнаруживается матрёшка из рассказов.
Шаламов рассказывает фантастическую историю перемещения сознания.
Монастырский рассказывает историю поиска Шаламова.
Пацюков рассказывает Монастырскому рассказ Кабакова.
Ролик соединяет Булатова с Кристалинской.
Минкина добавляет Близнецов, Одиссея и Улисса.
А затем один из этих рассказов вызывает у зрителя воспоминание о другом фантастическом рассказе, другом журнале и другом чтении сорокалетней давности.
На этом уровне уже не так важно, какие совпадения были предусмотрены автором и куратором, а какие возникли позже.
Произведение передаёт дальше сам способ действия: вспомнить, сопоставить, проверить, пойти искать следующий носитель.
У Шаламова сознание переходит из тела в тело.
Здесь рассказ переходит от читателя к читателю.
Монастырский нашёл свой номер «Искателя». Я, благодаря его выставке, заново нашёл собственную историю с Хайнлайном — и заодно выяснил, что сорок лет неправильно помнил журнал.
Находка не возвращает момент первого чтения.
Она создаёт ещё один рассказ о нём.
И тогда название фантастического текста, однажды случайно прочитанного Монастырским в эстонской библиотеке, действительно начинает описывать всю конструкцию — включая то, что происходит уже после выхода из галереи.
Эстафета продолжается.