Разбираемся, почему выставка о подражании убедительнее всего там, где подделывают материал, а не чужой стиль, и чего не хватает зрителю, чтобы сверить копию с оригиналом.
Тринадцать художников в SISTEMA GALLERY подражают чужому языку — учителей, коллег, старых мастеров, а заодно икре, резному дереву и камню. Выставка Людмилы Константиновой задаёт хороший вопрос: можно ли подделать то, что делает художника художником. Но отвечать на него зрителю приходится почти вслепую — оригиналы, с которыми предлагается сверять копии, в зале по большей части не названы.
Первое, что видишь, войдя в зал, — двадцать красных банок икры, выстроенных в сетку четыре на пять. Ольга Божко пишет их крупно, плакатно, с одинаковой рыбой на крышках, а поверх третьего ряда пускает синюю полосу, похожую на штамп. Название — «Исправленному верить» — звучит как канцелярская отметка на исправленном документе. Сетка из одинаковых банок сразу вызывает в памяти «Консервированные супы Кэмпбелл» Уорхола, только вместо дешёвого супа — праздничный деликатес, который так часто подменяют искусственным.
Это, пожалуй, лучший вход в выставку из возможных: в одной картине сходятся оба смысла слова «имитация», с которыми работает проект. Подражание чужой художественной манере и подделка материала, вещи, продукта. Кураторский текст на стене начинает именно со второго — с росписи «под мрамор», мебельного пластика «под дерево» и той самой икры — и только потом переходит к Бельтракки и ван Меегерену. Дальше по залу эти две линии расходятся, и работают они очень по-разному.
Вещь, которая притворяется другой вещью
Сильнейшие работы выставки имитируют не автора, а материал. Наталья Стручкова пишет пышный цветочный натюрморт на тёмно-зелёном фоне в духе голландских букетов XVII века и вставляет его в массивную резную раму. Только рама — картонная: «авторская рама (картон)», уточняет этикетка. Издалека она выглядит как тёмное резное дерево, и именно поэтому на неё хочется смотреть дольше, чем на сам букет. Подделка оказывается главным событием картины, а «настоящая» живопись — поводом для неё.
Ростан Тавасиев вешает на стену обломок пещерной скалы с охристым кабаном и трафаретным отпечатком ладони — узнаваемая палеолитическая сцена, какую знают по Альтамире и Ласко. Скала сделана из папье-маше на стальном каркасе, а название — «Первый поросёнок» — переводит доисторическое искусство в регистр детской сказки. Рядом висят металлические диски Дарьи Кротовой «Фазы Луны», покрытые чем-то похожим на окислы и наросты, с табличками «MOON» и «ЛУНА»: то ли щиты из раскопа, то ли метеоритное железо. Нина Кузьмина цветными карандашами, плитка за плиткой, перерисовывает стену станции метро «Университет» — кафель стен и плиты пола.
Эти работы не нуждаются в пояснениях. Зритель сам ловит момент, когда картон оказывается резьбой, бумага — камнем, а рисунок — облицовкой, и именно в этот момент выставка срабатывает. Неслучайно это территория самой Константиновой: обманкой, где изображение оказывается не тем, чем выглядит, она занимается больше пятнадцати лет.
Сверка без эталона
С подражанием чужому стилю сложнее. Кураторский замысел сформулирован ясно: участники «переосмысляют образную и пластическую систему своих коллег, учителей и вдохновителей». Но кого именно — в зале не сказано. На этикетках привычный набор: автор, название, техника, размер, год. Имени того, чей язык «препарирован», нет почти нигде.
Исключение одно, и оно показательно. Галина Смирнская просто выносит исходник в название: два натюрморта с вазой называются «Анри Руссо» и «Винсент Ван Гог», коллаж из вырезанных цветных форм — «Матисс», лист с тушевыми цветами — «Китайская графика». Здесь зрителю есть с чем сравнивать, и игра честная: видно, что Руссо держится на наивной фронтальности, Ван Гог — на мазке, Матисс — на ножницах, и что из этого удалось перенести в собственную руку. На первом листе подпись «Henri Rousseau» художница выводит прямо на листе, как подделыватель, — и тут же снимает обман названием.
В остальных случаях зритель остаётся один на один с готовой работой. Комиксовая птица с сигаретой и репликой «Goodbye planet Earth! Dreamland here I come!» у самой Константиновой, её же «Зеркало» с распахнутым ртом и растрескавшимся стеклом читаются через Роя Лихтенштейна и поп-арт — но это догадка. Фигуры-стулья Дмитрия Кавки из фанеры с размашистым синим контуром, настоящими кроссовками и чёрной кошкой могут отсылать к кому-то из коллег, а могут быть просто работами Кавки. Пунктирный рисунок линером Ивана Авалиани «Старик, опустивший голову», балкон с котом Вагнером Ирины Кориной, нарисованный акриловыми маркерами — кому здесь подражают и подражают ли вообще?
Человек, хорошо знающий московскую сцену, часть ответов найдёт сам. Зритель, который не держит в голове манеру каждого из подразумеваемых авторов, увидит просто групповую выставку разнородных и местами сильных вещей, не уловив, в чём здесь фокус. А ведь кураторский вопрос — «достаточно ли повторить приём, или „соль“ подделать невозможно» — можно проверить только сравнением. Без второго члена сравнения он повисает в воздухе.
Есть, впрочем, и обратный ключ, о котором кураторский текст молчит. Если знаешь манеру не исходника, а самого имитатора, выставку интересно смотреть с другой стороны: как художник выходит из собственного почерка и делает то, что ему несвойственно. Ирина Корина, известная прежде всего масштабными инсталляциями из бытовых материалов, показывает здесь камерный лист, нарисованный маркерами. Константинова, которая много лет работает с живописной обманкой, переходит на плоский комиксовый язык, где обманывать глаз нечем. В таком прочтении проект говорит уже не о подделке чужого, а о том, сколько чужого выдерживает собственная рука. Но и этот ключ выдан только тем, кто знает участников; случайному зрителю он недоступен так же, как первый.
Иногда же этот ключ оборачивается против выставки. Рядом с «Первым поросёнком» Тавасиев вешает «Последнего поросёнка» — двухметровый холст с галактической спиралью, светящимся вихрем звёздной пыли на чёрном фоне. Названия складывают две работы в сюжет: от первого изображения, которое человек оставил на стене пещеры, к последнему, где-то в конце времён, где от поросёнка остался разве что космос. Но если в первой работе имитация очевидна — папье-маше притворяется камнем, а современный художник палеолитическим, — то во второй её не видно. Космос для Тавасиева давняя и привычная тема, и картина читается как его собственная, а не как подражание кому-то. Зритель, знающий его манеру, не находит здесь выхода из почерка, а незнающий — исходника. Кураторская логика в этом месте как будто сбоит.
Старые работы в новой рамке
Есть и ещё одна деталь, которую стоит заметить по этикеткам. Часть работ сделана задолго до проекта: балкон Кориной датирован 2018 годом, «Если б я был Пиранези» Максима Ксуты — 2021-м, натюрморты Смирнской — тоже 2021-м. Это не упрёк: групповая выставка вправе собирать уже существующие вещи под новым углом. Но это значит, что «имитация» здесь часто не задание, под которое делались работы, а оптика, через которую их предлагают увидеть.
Лучше всего эта оптика ложится там, где подражание и так было частью замысла. Серия Ксуты — классический пример: листы в духе офортов Пиранези, выполненные шариковой ручкой Bic на обычной бумаге. Офортная штриховка XVIII века воспроизведена самым бытовым инструментом, какой только можно придумать, и разница в «материале» здесь так же важна, как сходство изображения.
Что не удаётся подделать
Так что же с «солью»? Парадоксальным образом выставка отвечает на свой вопрос убедительнее всего там, где не подражает ни одному конкретному художнику. Картонная рама Стручковой, икра Божко, скала Тавасиева показывают, что имитация — это не повторение, а зазор между тем, что видишь, и тем, что узнаёшь. Чем точнее подделка, тем сильнее удовольствие от разоблачения, и в этот момент автор как раз очень заметен: его выдаёт выбор, что именно подделать и где оставить шов.
Со стилевыми «препарированиями» убедиться в этом сложнее, потому что зритель не видит шва — он не знает, где кончается исходник. Проекту не хватает простого инструмента: строки на этикетке «по мотивам…» или небольшой репродукции оригинала рядом. Тогда вопрос из экспликации превратился бы в упражнение, которое каждый делает сам, а не в тезис, который приходится принимать на веру. Сейчас это скорее выставка о том, как вещи притворяются вещами, чем о том, как художники притворяются друг другом. И в этом своём качестве она получилась.
«Имитаторы», SISTEMA GALLERY, до 4 октября 2026 года.