Почему слово «живопись» сохраняет силу после расширения медиума и как две стены, материалы и архитектура зала проверяют границы этой категории.

Всё началось с довольно простой просьбы: художница Аня хотела выставку живописи. Из этой просьбы и шутливого предложения назвать будущий проект «Живопись для Ани» выросла групповая выставка в «Пространстве пространств», собранная куратором Олегом Семеновых. Уже по составу участников было понятно, что выполнить просьбу буквально здесь никто не собирается. Рядом с привычной живописью оказались волосы, воск, дерево, машинная вышивка, органические пигменты, бактериальная целлюлоза, керамика и другие материалы, которые не слишком удобно укладываются в традиционное описание медиума.
Впрочем, именно перечисление необычных материалов — едва ли самое интересное, что происходит на этой выставке. После десятилетий разговоров о расширенной живописи и постмедиальности трудно удивить зрителя тем, что картина может выйти за пределы холста, стать объектом или отказаться от краски. Сам этот жест давно вошёл в историю искусства, а затем — и в обычный выставочный обиход. Поэтому вопрос «можно ли это тоже назвать живописью?» сегодня звучит несколько запоздало.
Мне кажется интересным другое: почему после всех этих расширений слово «живопись» продолжает оставаться таким устойчивым.
В галерейной и музейной практике оно по-прежнему работает почти безотказно. Это удобная классификация: живопись, графика, фотография, скульптура. Она помогает каталогизировать, продавать, объяснять и быстро ориентировать зрителя. Художественная практика при этом давно устроена сложнее этого словаря. «Живопись для Ани» оказывается интересной именно в зазоре между двумя ситуациями: произведения уже не очень хотят укладываться в понятные медиальные ячейки, а сами ячейки почему-то никуда не исчезают.
Кураторской отправной точкой становится книга Джеймса Элкинса What Painting Is, где живопись сравнивается с алхимией — не как набор мистических символов, а как постоянная работа с веществом: смешиванием, вязкостью, высыханием, изменением состояния. В выставке эта оптика наиболее убедительна там, где материал не просто заменяет краску, а действительно участвует в появлении формы.
В работе Марии Мичи растения оставляют следы на шёлке; у Киры Шилиной биологическое вещество становится пигментом; у Ольги Андрияш сама поверхность выращена из бактериальной целлюлозы; в энкаустике Алёны Троицкой изображение зависит от нагревания воска и взаимодействия с металлом. В подобных работах результат возникает не только как исполнение заранее принятого решения. Художник задаёт условия, но часть происходящего передаёт веществу, технологии, времени.

Впрочем и здесь выставка рискует слишком быстро объявить открытием то, что живопись знала всегда. Художник никогда полностью не контролировал материал. Масло сохнет, акварель растекается, дерево впитывает влагу, пигмент меняет цвет, жест оказывается чуть иным, чем предполагался. Случайность давно стала осознанным методом — от автоматизма до генеративных и glitch-практик. Поэтому тут более интересным оказывается множество способов, которыми сегодня распределяется производство формы.
В одном случае художник непосредственно пишет. В другом — запускает химический процесс. В третьем — задаёт условия биологическому. В четвёртом между автором и поверхностью появляется машина или код. Эти режимы существуют рядом, не отменяя друг друга. И тогда вопрос о живописи неожиданно превращается в вопрос о живописце: что именно остаётся его работой, когда произведение создаётся не одной рукой, а системой отношений между человеком, веществом, инструментом и временем?
При этом наиболее убедительное высказывание выставки возникает, пожалуй, не внутри отдельных работ, а в самой развеске.
На одной из стен находится единственная картина Ани Шевченко — «Пакет Вайлдберриз». На противоположной стене множество произведений разных авторов собраны внутри воображаемого вертикального прямоугольника. Издали эта группа действительно начинает вести себя как ещё одна картина. Работы превращаются в крупные и мелкие цветовые пятна, между ними появляются ритмы и паузы; пустая стена участвует в композиции почти так же активно, как сами произведения. При приближении эта условная картина распадается обратно: цветовое пятно оказывается самостоятельной работой одного художника, светлая плоскость — машинной вышивкой другого, небольшой объект — отдельным высказыванием третьего.
Получается довольно простой, но работающий оптический механизм: одна стена предлагает смотреть на картину, другая — на выставку как на картину.

Есть в выборе Аниной работы и ещё одна невольная рифма. «Пакет Вайлдберриз» — это перерисованный предмет маркетплейса, буквально оболочка товара и знак системы обмена. Напротив него разворачивается выставка медиума, который сам остаётся одним из наиболее приспособленных к художественному рынку. Ещё несколько десятилетий назад живопись регулярно объявляли исчерпанной: продолжать писать значило будто бы работать с уже «мёртвым» медиумом. Сейчас подозрение словно сменило знак — живопись стала проблематична именно потому, что слишком хорошо пережила собственную смерть, вернулась в галереи и оказалась особенно удобной для продажи. Получается почти комическая ловушка: в один исторический момент живописцу не следует писать, потому что живопись умерла, в другой — потому что она слишком успешно живёт. На этом фоне пакет маркетплейса, превращённый обратно в картину, выглядит не только ироническим мотивом, но и довольно точным образом этой двойственности.

Кураторский жест со второй стеной одновременно оказывается сильнее и проблематичнее заявленной теории материала. Она не столько спрашивает, из чего сделана живопись, сколько показывает, что живописным может стать уже само распределение вещей в поле зрения. «Живопись» начинает означать не определённый материал и даже не отдельное произведение, а способ организации внимания.
Но такой ход имеет обратную сторону. Чем убедительнее общая композиция, тем легче отдельным работам превратиться в её элементы. Большая горизонталь нужна стене как большая горизонталь, маленький красный квадрат — как красный акцент, почти белая работа — как светлая пауза. Издали авторские различия действительно исчезают. Куратор получает собственный холст, а произведения — риск стать его мазками.
Этот конфликт выставка не разрешает, и, возможно, ей это только на пользу. Вблизи работы возвращают себе автономию. Например, почти незаметная машинная вышивка Арсения Жиляева требует совсем другого режима просмотра, чем живописная работа Николая Алексеева или подвешенный «Горгонейон» Натальи Конюковой. На расстоянии они составляют общее поле; рядом это поле рассыпается на несовместимые способы производства и восприятия. Выставка постоянно переключается между этими двумя масштабами.

Есть, однако, ещё один участник, которого «Живопись для Ани» учитывает меньше, чем могла бы, — само пространство.
«Пространство пространств» находится в старом промышленном здании. Путь к выставке проходит через коридоры и лестницы, а огромное окно вводит в зал окружающий индустриальный пейзаж. Уже у входа помещение меняет фактуру: рядом с буфетом-шкафом сохраняется небольшой пятачок старой плитки. Именно на нём, в углу, лежит металлический объект Ани Митеревой с ватой, окрашенной розоватой жидкостью. Чуть дальше плитка обрывается, и основное пространство зала начинается уже с крашеного бетонного пола.
Стены тоже не притворяются нейтральным белым кубом. На той, где висит единственная работа Ани, чуть ниже середины проходит горизонтальная полоса из нескольких рядов плитки — готовая архитектурная линия, которая неизбежно входит в композицию вместе с картиной. Плитка на входе, бетон дальше, эта линия на стене, случайная мебель, огромное окно и следы прежнего назначения здания образуют собственную материальную систему ещё до того, как в неё помещено искусство.

На этом фоне часть аккуратно установленных абстрактных работ неожиданно может выглядеть декоративнее, чем она является сама по себе. Зато работы, которые действительно выходят в пространство, получают дополнительную интенсивность. Полупрозрачный шёлк Мичи не только демонстрирует след растения, но и взаимодействует со светом и архитектурой. Подвешенный «Горгонейон» Конюковой уже невозможно воспринимать как плоскую поверхность: его приходится обходить, и окружающее помещение неизбежно входит в работу. Объект Митеревой, расположенный в углу на старой плитке и совсем недалеко от её перехода в окрашенный бетон, особенно явно оказывается включён в материальность самого помещения.
Получается небольшой парадокс. Выставка подробно говорит о том, что произведение не автономно по отношению к материалу, но гораздо меньше занимается собственной неавтономностью по отношению к месту. Материалу разрешено сопротивляться художнику, тогда как архитектура помещения всё ещё должна вести себя как фон. Между тем временами именно она оказывается одним из наиболее активных участников выставки.

Возможно, поэтому «Живопись для Ани» интереснее всего там, где её собственные определения перестают быть однозначными.
Формула превращения материала в изображение, заявленная в кураторском тексте, например, сразу сталкивается с монохромом: изображение здесь уже нельзя понимать просто как репрезентацию чего-то внешнего. Поверхность может предъявлять собственный цвет, фактуру, след действия или время процесса. Но если расширить понятие изображения настолько, чтобы в него вошло любое материальное присутствие, оно само рискует потерять различительную способность.
Примерно то же происходит и со словом «живопись». Если им можно назвать слишком многое, в какой момент оно перестаёт что-либо объяснять?
Именно поэтому выставку не стоит понимать как очередное доказательство того, что живопись может быть сделана «из чего угодно». Такое доказательство искусству давно не требуется. Гораздо продуктивнее воспринимать её как проверку самой категории. Какие признаки заставляют нас продолжать связывать ту или иную работу с живописью? Плоскость? Цвет? След? Отношение к поверхности? История практики конкретного художника? Контекст выставки?
В итоге просьба Ани о выставке живописи сохраняет свою буквальность только на одной стене. Напротив неё живопись уже приходится собирать — из отдельных работ, материалов, промежутков и способов смотреть. Возможно, именно это расстояние между двумя стенами и оказывается главным пространством выставки.
Фотографии: Наталья Конюкова. Больше видов экспозиции и работ — на странице выставки.